Трон из костей дракона - Страница 88

Вначале он долго размышлял, стоит ли ему открыто идти по дороге для скорости, рискуя быть обнаруженным, или пытаться следовать ей под прикрытием леса. Последнее казалось предпочтительней, но он быстро обнаружил, что дорога и опушки леса далеко расходились в некоторых местах, и в густой чаще Альдхорта пугающе трудно было найти дорогу. Кроме того, он обнаружил в полном замешательстве, что не имеет ни малейшего представления о том, как разжечь костер, ибо он никогда не задумывался об этом, слушая смешные истории Шема и Джеке Мундвуде и его товарищах, пирующих с вином и жареной олениной за своим лесным столом. Таким образом, оставалось только одно — пробираться по дороге лунными ночами, днем спать, а в оставшиеся солнечные часы идти лесом.

У него не было факела, а значит не было огня для приготовления пищи, и это, в некотором роде, оказалось самым страшным ударом. Иногда он находил кладки пестрых яиц, отложенных матерью куропаткой в укрытия из сухой травы. Это была хоть какая-то пища, но трудно было высасывать липкие желтки, без того чтобы не подумать об ароматной теплой роскоши кухни Юдит и не пожалеть горько о тех днях, когда он так торопился увидеть Моргенса или попасть на Турнирное поле, что оставлял нетронутыми огромный кусок масла и намазанный медом хлеб.

Теперь мысль о хлебе с маслом стала вдруг самой прекрасной и недостижимой мечтой.

Не умея охотиться, не зная, какие из растений можно употреблять в пищу, Саймон был обязан своим спасением кражам овощей из огородов. Стараясь не попадаться на глаза собакам и местным жителям, он выбегал из-под прикрытия леса и наскоро осматривал огорчительно редкие овощные грядки, а потом вытаскивал из земли морковки и луковицы или срывал ранние плоды с нижних веток — но и эти скудные лакомства доставались ему крайне редко. Часто голодные боли становились такими сильными, что он сердито кричал, свирепо лягая кустарник, преграждающий ему путь. Однажды он лягнул так сильно и крикнул так громко, что повалился лицом в траву и долго не мог встать. Он лежал, слушая, как замирает эхо от его криков, и думал, что скоро умрет.

Нет, жизнь в лесу не была и на десятую долю так великолепна, как он воображал в те далекие времена в Хейхолте, когда слушал рассказы Шема, вдыхая терпкий запах сена и кожи. Могучий Альдхорт был мрачным и скупым хозяином, не желающим обеспечивать удобствами всяких чужаков. Укрываясь в колючем кустарнике, чтобы проспать там солнечные часы, дрожа во время пути по темной ночной дороге, украдкой пробегая через садовые участки в обвислом плаще, который был для него чересчур велик, Саймон прекрасно понимал, что он скорее заяц, чем жулик.

Он ни на минуту не выпускал из рук страницы «Жизни Джона» доктора Моргенса, вцепившись в них, как чиновник в свой жезл или священник в благословенное древо, но с течением времени он стал все реже и реже читать их.

В самом конце дня, между его скудной трапезой — если таковая была — и тем, как мир отворял двери пугающей тьме, он доставал пергамент и читал кусочек, но с каждым днем становилось все труднее уловить смысл прочитанного. Одна страница, на которой имена Джона и Эльстана, короля-рыбака, встречались постоянно, привлекла было его внимание, но, прочитав ее от начала до конца четыре раза, он понял, что в ней для него не больше смысла, чем в годовых кольцах на распиленном бревне. Когда подошел к концу его пятый день в лесу, он мог только, тихо плача, поглаживать разложенные на коленях листы, как гладил он некогда кухонную кошку, бессчетное количество лет назад, в теплой комнате, в которой пахло луком и корицей.

Спустя неделю и один день после «Дракона и рыбака» он проходил мимо Систана, селения чуть больше Флетта. Двойные глиняные трубы придорожной закусочной дымились, дорога была пуста, солнце светило ярко. Саймон глядел на это из рощицы серебристых берез на холме, и неожиданное воспоминание о последнем горячем ужине пронзило его страшной, почти физической болью, так что он с трудом удержался на ногах. Этот давно потерянный вечер, несмотря на свое завершение, сейчас казался чем-то вроде языческого рая риммеров, который как-то описывал Моргенс: вечная выпивка и забавные истории, веселье без конца.

Он осторожно спустился с холма к тихому трактирчику, стараясь унять дрожь в руках и обдумывая дикие планы относительно кражи мясного пирога с неохраняемого подоконника или взлома задней двери и ограбления кухни. Он вышел из-за деревьев и только на половине пути понял, что он делает — только раненое животное, потерявшее инстинкт самосохранения, может выйти из лесу в ясный полдень. Он вдруг почувствовал себя голым, несмотря на защиту щедро усыпанного куманикой плаща, и опрометью кинулся назад, к лебедино-стройным березам. Теперь уже и они не казались надежным укрытием; дрожа и всхлипывая, он пробрался дальше, в густую тень, заворачиваясь в Альдхорт, как в огромный плащ.

Пятью днями западнее Систана запыленный и голодный юноша тупо смотрел на грубую рубленую избушку в лесной долине. Он был уверен — насколько он мог быть уверенным теперь, когда его мыслительные способности находились в столь жалком состоянии — что еще один голодный день или холодная одинокая ночь, проведенная в равнодушном лесу, окончательно сведет его с ума. Он станет настоящим зверем, каким он все больше и больше себя чувствовал. Мысли его теперь стали зверскими и отвратительными: еда, надежные укрытия, утомительные лесные переходы — вот и все насущные заботы. С каждым днем становилось все труднее вспоминать замок — было ли там тепло? Говорили ли с ним люди? — а когда колючая ветка порвала его рубаху и оцарапала ребра, он смог лишь зарычать и стукнуть ее — зверь!